Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут;
Он пьет — все пьют и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Так, он хозяин, это ясно:
И Тане
уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила
дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает;
Все встали: он к
дверям идет.
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но,
дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор
уж как боялась я!
Да, слава Богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет...
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
Глядит,
уж в комнате светло;
В окне сквозь мерзлое стекло
Зари багряный луч играет;
Дверь отворилась. Ольга к ней,
Авроры северной алей
И легче ласточки, влетает;
«Ну, — говорит, — скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне...
Заметив, что закуска была готова, полицеймейстер предложил гостям окончить вист после завтрака, и все пошли в ту комнату, откуда несшийся запах давно начинал приятным образом щекотать ноздри гостей и куда
уже Собакевич давно заглядывал в
дверь, наметив издали осетра, лежавшего в стороне на большом блюде.
Пока он его рассматривал, белокурый успел
уже нащупать
дверь и отворить ее.
Прогулку сделали они недалекую: именно, перешли только на другую сторону улицы, к дому, бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся
дверь, приводившую почти в подвал, где
уже сидело за деревянными столами много всяких: и бривших и не бривших бороды, и в нагольных тулупах и просто в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели.
В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь
уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним
дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный, как сам гнев.
— Все это хорошо, только,
уж как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил
дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да притом мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли
уже несколько минут перед
дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед.
Даже из-за него
уже начинали несколько ссориться: заметивши, что он становился обыкновенно около
дверей, некоторые наперерыв спешили занять стул поближе к
дверям, и когда одной посчастливилось сделать это прежде, то едва не произошла пренеприятная история, и многим, желавшим себе сделать то же, показалась
уже чересчур отвратительною подобная наглость.
Чичиков, чинясь, проходил в
дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно: хозяин бы не прошел, да его
уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
Наконец —
уж Бог знает откуда он явился, только не из окна, потому что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную
дверь, что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона…
Через минуту я был
уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер
дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
Уж я заканчивал второй стакан чая, как вдруг
дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина!
Но Лужин
уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно
уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в
дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
Сообразив это и не обращая
уже более на него внимания, она пошла к сенным
дверям, чтобы притворить их, и вдруг вскрикнула, увидев на самом пороге стоящего на коленках мужа.
Он бросился бежать, но вся прихожая
уже полна людей,
двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз — всё люди, голова с головой, все смотрят, — но все притаились и ждут, молчат!..
В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную
дверь и притаился за стеной, и было время: они
уже стояли на самой площадке.
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда
уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною
дверью, то заметили, что хозяйкина
дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то
дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.
Секунд десять продолжалось молчание, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся и
уже не подходил к Николаю, а отретировался машинально к
дверям и стал неподвижен.
Они
уже стояли перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиною
дверью, и действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
Он долго ходил по всему длинному и
узкому коридору, не находя никого, и хотел
уже громко кликнуть, как вдруг в темном углу, между старым шкафом и
дверью, разглядел какой-то странный предмет, что-то будто бы живое.
— Лжешь ты все! — завопил Раскольников,
уже не удерживаясь, — лжешь, полишинель [Полишинель — шут, паяц (от фр. polichinelle).] проклятый! — и бросился на ретировавшегося к
дверям, но нисколько не струсившего Порфирия.
Последние слова были сказаны
уже в передней. Порфирий Петрович проводил их до самой
двери чрезвычайно любезно. Оба вышли мрачные и хмурые на улицу и несколько шагов не говорили ни слова. Раскольников глубоко перевел дыхание…
Мало было ему, что муку вынес, когда за
дверью сидел, а в
дверь ломились и колокольчик звонил, — нет, он потом
уж на пустую квартиру, в полубреде, припомнить этот колокольчик идет, холоду спинного опять испытать потребовалось….
Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже
уже несколько знакомый с виду Раскольникову.
— Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! — проговорила ему вслед Настасья; затем отворила
дверь и стала подслушивать, но не вытерпела и сама побежала вниз. Очень
уж ей интересно было узнать, о чем он говорит там с хозяйкой; да и вообще видно было, что она совсем очарована Разумихиным.
И, наконец, когда
уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой
дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у
двери. Незваный гость был
уже тоже у
дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда
дверь разделяла их, а он прислушивался.
«Эх, девчонка!» — подумал он с проклятием,
уже растворяя
дверь, но вернулся еще раз посмотреть на девочку, спит ли она и как она спит?
Это был господин немолодых
уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в
дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией [С аффектацией — с неестественным, подчеркнутым выражением чувств (от фр. affecter — делать что-либо искусственным).] некоторого испуга, чуть ли даже не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова.
— Авдотья Романовна, если я выйду теперь в эту
дверь, при таком напутствии, то — рассчитайте это — я
уж не ворочусь никогда. Обдумайте хорошенько! Мое слово твердо.
Они
уже стояли в
дверях. Порфирий нетерпеливо ждал, чтобы прошел Раскольников.
За
дверью справа, за тою самою
дверью, которая отделяла квартиру Сони от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно
уже пустая, принадлежавшая к квартире г-жи Ресслих и отдававшаяся от нее внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на стеклах окон, выходивших на канаву.
— Умирать-то не след! — крикнула Катерина Ивановна и
уже бросилась было растворить
дверь, чтобы разразиться на них целым громом, но столкнулась в
дверях с самою г-жой Липпевехзель, которая только что успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок. Это была чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове его неопределенными мыслями. Вдруг
дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна. Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на Соню; потом
уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем месте. Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.
Он торопился; но,
уже выходя и
уже почти затворив за собою
дверь, вдруг отворил ее снова и сказал, глядя куда-то в сторону...
Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить все разом и крикнуть им из-за
дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы
уж!» — мелькнуло в его голове.
— Вот, посмотрите сюда, в эту вторую большую комнату. Заметьте эту
дверь, она заперта на ключ. Возле
дверей стоит стул, всего один стул в обеих комнатах. Это я принес из своей квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот там сейчас за
дверью стоит стол Софьи Семеновны; там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба раза часа по два, — и,
уж конечно, мог узнать что-нибудь, как вы думаете?
Раскольников снял запор, приотворил
дверь, ничего не слышно, и вдруг, совершенно
уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее
дверь за собой и пустился вниз.
Чтоб
уже не рассуждать и не мучиться, он быстро отворил
дверь и с порога посмотрел на Соню.
Буду здесь, и не смыкаю глазу
Хоть до утра.
Уж коли горе пить,
Так лучше сразу,
Чем медлить, — а беды медленьем не избыть.
Дверь отворяется.
Андрий
уже было хотел идти прямо в широкую дубовую
дверь, украшенную гербом и множеством резных украшений, но татарка дернула его за рукав и указала маленькую
дверь в боковой стене.
Вон залаяла собака: должно быть, гость приехал.
Уж не Андрей ли приехал с отцом из Верхлёва? Это был праздник для него. В самом деле, должно быть, он: шаги ближе, ближе, отворяется
дверь… «Андрей!» — говорит он. В самом деле, перед ним Андрей, но не мальчик, а зрелый мужчина.
А дома
уж накрыт стол, и кушанье такое вкусное, подано чисто. Иногда сквозь
двери просунется голая рука, с тарелкой — просят попробовать хозяйского пирога.
С хозяйкой он беседовал беспрестанно, лишь только завидит ее локти в полуотворенную
дверь. Он
уже, по движению локтей, привык распознавать, что делает хозяйка, сеет, мелет или гладит.
Захар притворился, что не слышит, и стал было потихоньку выбираться на кухню. Он
уж отворил без скрипу
дверь, да не попал боком в одну половинку и плечом так задел за другую, что обе половинки распахнулись с грохотом.
Она все за работой, все что-нибудь гладит, толчет, трет и
уже не церемонится, не накидывает шаль, когда заметит, что он видит ее сквозь полуотворенную
дверь, только усмехнется и опять заботливо толчет, гладит и трет на большом столе.
— А я-то на что? Слышите, шипит? — отвечала она, отворив немного
дверь в кухню. —
Уж жарится.
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения… Он с замиранием сердца прислушивался к стуку
двери, не приходил ли человек, не читает ли
уже Ольга письмо… Нет, в передней тихо.